Пикник и прочие безобразия

— Но ласковые укусы — обычное дело,  — заверил я.  — Это признак обожания, любви.

Джованни еще раз оглянулся — никто не видит?  — затем расстегнул рубашку.

— Вот это что — любовь или садизм?  — спросил он, обнажая грудь, словно покрытую каракулем, сквозь который можно было рассмотреть аккуратные красные метки от укусов.

Кое-где зубы возлюбленной прокусили кожу, а один укус был даже залеплен пластырем.

— Что ж,  — заметил я,  — должно быть, это больно. Но я не стал бы называть это садизмом.

— Нет?  — гневно осведомился Джованни.  — Вы что же хотите — чтобы она сожрала меня?

— А почему тебе в ответ не укусить ее?  — предложил я.

— Не могу. Ей это не понравится.

Я убедился, что у Джованни в самом деле есть проблемы и главная проблема заключалась в том, что ему неведомо, что такое настоящий садист или садистка.

— Хочешь одолжить у меня книгу, где говорится о садизме?  — спросил я.  — Может, поможет?

— Хочу, сэр.  — Он просиял.  — Я прочту ей, и она увидит, что она садизм.

— На твоем месте я не стал бы читать ей всю книгу,  — предостерег я Джованни.  — Ты ведь не хочешь, чтобы она взялась за плетки и прочие предметы.

— Я сперва прочту сам,  — ответил он, поразмыслив.

— Правильно, на твоем месте я взял бы на себя роль цензора. Я принесу эту книгу вечером, Джованни.

— Спасибо, мистер Даррелл,  — сказал он и проводил меня до двери, кланяясь и застегивая рубашку.

Два дня спустя Джованни вернул мне книгу, но вид у него был слегка озабоченный.

— Все в порядке,  — прошептал он.

— Отлично,  — отозвался я.  — И что же у вас произошло?

— Когда я прочел ей то, о чем он пишет, она подумала, что я задумал проделать с ней это. И сразу стала возражать: «Нет-нет, ни за что». А я ей в ответ: «Откажись от садизма, тогда и я не буду».

— Она согласилась?

— Ага, согласилась.

— Стало быть, подействовало?

— Сегодня ночью,  — он прищурил один глаз,  — она была нежная, словно птичка, красивая птичка… совсем ласковая.

— Прекрасно,  — сказал я.

— Нет. Теперь она сердится на меня.

— Почему?  — удивился я.

— Она была такая красивая, такая нежная, такая ласковая, что я укусил ее,  — признался Джованни.  — И она говорит, что больше не будет спать со мной.

— Она передумает,  — утешил я его.

Однако лицо Джованни выражало сомнение, и к тому времени, когда я уезжал из гостиницы, прекрасная кусака еще не поддалась на его уговоры.

Теперь поведаю о случае с кладовщиком и рабочим, когда я невольно (не без помощи Хэвлока) оказался виновником серьезной стычки; впрочем, все кончилось относительно благополучно, пострадало только меню, когда подгорело главное блюдо дня — овощной суп с лапшой.

Началось все с того, что я открыл кратчайший путь, ведущий к приморским скалам — через подвал нашей гостиницы; до того дня мне приходилось топать не один километр по дорогам. Названный путь пролегал мимо мусорных контейнеров, а потому я нередко встречал кладовщика и кухонного рабочего, славного ирландского парня с ленивой улыбкой, синими глазами, рыжеватой шевелюрой и россыпью веснушек по всему лицу. Прямую противоположность ему являл кладовщик — темноволосый бирюк с угрюмым лицом, которое, впрочем, совершенно преображалось, когда он улыбался. Мне чрезвычайно нравился его голос — низкий, хриплый; в речи кладовщика отчетливо слышался дорсетский акцент. Весть о том, что я представляю собой неисчерпаемый источник познаний о сексе (благодаря Хэвлоку Эллису), просочилась в подвальные помещения, и оба названных симпатичных молодых человека поделились со мной своими затруднениями; первым — кладовщик Дэвид.

— Понимаете, сэр,  — начал он, краснея,  — она чертовски хороша. И знает, как она мне нравится, знает, что хочу жениться на ней. Однако ничего не позволяет. Ни за что. Но и с другими чтобы я не делал этого, понимаете? Не то чтобы меня так уж сильно тянуло, понимаете? Но я так рассуждаю — либо она станет делать это со мной, либо я найду для этого другую. Все должно быть по справедливости, сэр, вы согласны?