Пикник и прочие безобразия

— У меня прыщи,  — уныло молвил Дэнис.

— У всех прыщи,  — ответил я.  — Не стану раздеваться перед тобой, но у меня вся спина в прыщах. Похоже на аэрофотоснимок главных вершин Андских гор.

— Т-так то на с-с-спине,  — возразил он.  — М-м-мои на ли-лице.

— Их почти не видно,  — солгал я.  — Не скажи ты об этом, я бы и не заметил.

— Я за-за-заикаюсь,  — сказал Дэнис.  — К-как можно сде-сделать п-п-п-предложение, ко-когда за-заикаешься?

— Совсем чуть-чуть,  — заверил я его.  — Когда наступит великая минута, ты от волнения забудешь заикаться.

— Еще я к-к-краснею,  — не унимался Дэнис, твердо решив выложить мне все свои изъяны.

— Все краснеют,  — ответил я.  — Даже я, только под бородой и усами не видно. Способность краснеть — свойство людей положительных, деликатных. Тут вовсе нечего стыдиться. Кстати, у Хэвлока в восьмом томе говорится кое-что на этот счет.

— А п-про п-п-прыщи и за-заикание он пишет?  — спросил Дэнис с надеждой в голосе.

— О прыщах ни слова. Это, собственно, не его область. Хочешь почитать, что он пишет в восьмом томе?

— Хо-хо-хочу,  — с жаром согласился Дэнис.

И удалился, схватив восьмой том. Это собеседование совершенно измотало меня, я чувствовал себя примерно так, как себя чувствует какой-нибудь психиатр в конце тяжелого трудового дня. Я от души надеялся, что Хэвлок как-то поможет серьезному, славному парню, хотя шансы его явно были близки к нулю.

Следующим за советом к Хэвлоку обратился Джованни, один из официантов, высокий, стройный, красивый брюнет, напоминающий ухоженную антилопу с лучистыми глазами. Глядя на этого самоуверенного малого, трудно было представить себе, что у него вообще могут быть какие-либо проблемы, не говоря уже о сексуальных. Тем не менее однажды, когда я засиделся за ланчем в ресторане и остальные посетители уже ушли, он занял позицию метрах в двух от моего столика и уставился на меня.

— Да?  — вздохнул я, отложив карандаш, которым делал пометки.  — Какие у тебя проблемы, Джованни?

— Понимаете,  — он нетерпеливо подошел вплотную к столику.  — Я вот о чем хотел спросить… в этой вашей книге, э… говорится что-нибудь о садизме?

— Говорится,  — ответил я.  — А что? Тебя одолевает желание поколотить Инноченцо?

— Нет-нет. Речь не обо мне, а о моей подружке.

— Вот как,  — осторожно молвил я.  — И в чем же дело?

Он осмотрелся украдкой, убеждаясь, что мы одни.

— Она кусается,  — прошептал он.

— Кусается?

— Ну да.

— Кого же она кусает?  — спросил я в замешательстве, настолько его слова поразили меня.

— Она кусает меня,  — объяснил Джованни.

— О!  — Я малость опешил, ибо даже Хэвлок не подготовил меня к случаю с девушками, кусающими плечистых итальянских официантов.

— И почему же она кусает тебя?

— Она говорит — ей нравится мой вкус,  — важно сообщил он.

— Так это только хорошо, разве нет?

— Нет. Она кусается больно,  — возразил Джованни.  — Иногда я боюсь, что она перекусит какой-нибудь сосуд и я истеку кровью.

— Не истечешь. Никто еще не умирал от ласковых укусов.

— И вовсе это не ласковые укусы,  — возмущенно ответил он.  — Она садизм.

— Садистка,  — поправил я его.

— И это тоже.